Образовательный портал о загадках Планеты Земля.

 Образовательный портал об НЛО , Уфологии и других загадках Земли
| Главная страница |

Психология изоляции и заточения.

Марс — этажом выше, слева. Имитатор поверхности Марса находится в одном из пяти закрытых, соединенных друг с другом модулей, которые составляют имитатор экспедиции к Красной планете, известный под названием «Марс-500». Число 500 обозначает количество дней, планируемых на дорогу туда и обратно, а также четырехмесячную высадку на планете. Имитатор расположен на первом этаже здания Московского института медико-биологических проблем РАН (ИМБП), главного российского исследовательского центра по аэрокосмической медицине. Всем членам группы испытуемых заплатили по 15 тысяч евро за участие в психологических экспериментах, целью которых является понимание и преодоление пагубного влияния нахождения в тесном, искусственно созданном пространстве с малознакомыми людьми.

Сегодня они «приземляются». Телевизионная команда бегает вверх и вниз по лестнице, чтобы найти наиболее выгодное для штатива камеры место. «Вначале они все спустятся туда, — говорит смущенный сотрудник ИМБП, стоя на надстройке жилого модуля. — А сейчас вы видите небольшой муравейник вот здесь».

Запись военных фанфар и толчки немного припозднившихся репортеров извещают о начале действа. Шестеро мужчин выходят наружу и улыбаются в камеры. Они уже привыкли к тому, что их постоянно снимают. На протяжении последних трех месяцев за ними наблюдали днем и ночью. Этот сокращенный срок заточения является чем-то вроде пробного пробега перед большим 500-дневным марафоном, который стартует в 2010 году. «Члены экипажа» махали до тех пор, пока это не стало казаться несколько глупым, тогда они друг за другом опустили руки вниз. Одеты они были в синие «летные костюмы». Чуть позднее, проходя мимо нелетного состава соседнего комплекса, я обратила внимание, что на них надеты точно такие же синие комбинезоны, что создавало такое впечатление, будто в свободное от полетов время космонавты подрабатывают садоводами и разнорабочими.

Эксперименты с изоляционной камерой десятилетиями были прибыльным кустарным промыслом ИМБП. Я как-то наткнулась на документ за 1969 год, в котором детально описывалась годичная тренировка для полета с неопределенным местом назначения. Установка была во многом схожа с «Марс-500», за исключением небольших, довольно милых нововведений вроде возможности «самомассажа» в конце рабочего дня. Статья была опубликована в научном журнале, но при ее чтении меня не покидало впечатление, что я листаю нечто вроде журнала «Леди» для гомосексуалистов. На фотографиях трое мужчин готовили ужин, ухаживали за растениями в теплице, слушали радио в облегающих свитерах и безрукавках и наматывали себе на пальчик волосы соседа. В статье ничего не говорилось о ссорах, плохой адаптивности или о Божко, бегающем за Улыбышевым с парикмахерскими ножницами. В газетах об этом писать не любят. Не говорят об этом и на пресс-конференциях. Пресс-конференция — это время заранее приготовленных речей и оптимистичных обобщений. Как, например, такое: «У нас не было никаких проблем, никаких конфликтов», — говорит «командир» экипажа «Марса-500» Сергей Рязанский. Пресс-конференция проходит на втором этаже, а это значит, что съемочной группе опять нужно складывать все свои приспособления и бежать по лестнице, доставляя тем самым еще одну порцию веселья сотрудникам института. Стульев, естественно, всем не хватит.

«Мы всегда поддерживали друг друга», — продолжал лить сладкий сироп Рязанский. Но уже через пару минут кто-то из репортеров не выдерживает: «Прессе нужны слухи. Вы можете привести какие-нибудь примеры натянутых межличностных отношений?»

Конечно же, они не могут. Мнимые астронавты должны быть тактичными, ведь многие из них мечтают стать настоящими космонавтами. В составе команды «Марс-500» — один начинающий астронавт из Европы, один начинающий космонавт и два космонавта, ожидающих разрешения на полет. Стать добровольцем в пробном полете — это возможность показать космическим агентствам, что в тебе есть по крайней мере некоторые из необходимых качеств: готовность адаптироваться к ситуации, а не старание изменить ее; терпимость к неудобствам, ограничения и минимальным жизненным условиям; эмоциональная стабильность и понимающая семья.

Еще одной причиной отказа Рязанского дать прессе пищу для пересудов является то, что, как и большинство добровольцев, он подписал договор о неразглашении. Космические агентства очень интересует, что произойдет с людьми в закрытом помещении в отсутствие частной жизни, при недостатке сна и однообразной пище, но распространяться о результатах своих исследований они не намерены. «Если агентства выйдут и скажут, что да, все эти проблемы существуют, люди закричат: „Зачем нам этот космос? Это ведь так опасно!“» — замечает врач исследовательского института НАСА в Эймсе, штат Калифорния, Норберт Крафт. Сейчас Крафт занимается исследованиями в сфере групповой психологии и продуктивности во время длительных полетов. «Агентства должны стараться любой ценой сохранить лицо. В противном же случае финансирование прекратится». Все, что происходит в жилом модуле, там же и остается. Если только кто-нибудь не сболтнет лишнего, как это случилось во время прошлой серии испытаний ИМБП. МПМККС (Моделируемый полет международной команды на космическую станцию) 1999 года не сильно интересовал прессу до истории с пьяной дракой и посягательством сексуального характера, которая просочилась в печать. Очевидно, что нынешний состав участников эксперимента получил уже куда более четкий инструктаж.

«Тренинги позволяют нам избегать каких бы то ни было конфликтов, — продолжает Рязанский. — Мы с пониманием и уважением относимся к эмоциям других». Все присутствующие начинают осознавать, что им просто вешают лапшу на уши. Через некоторое время мест в аудитории хватает всем и каждому.

«Инцидент» при МПМККС случился через три месяца с начала испытания после состыковки отдельных модулей. В составе одной части экипажа находилось четверо русских. Вторая часть представляла собой куда более пеструю смесь: там была канадка, японец, русский и их командир, урожденный австриец, Норберт Крафт. 1 января 2000 года в 2:30 ночи командир русского экипажа Василий Лукьянюк оттолкнул канадку Джудит Лапьер в зону недосягаемости камер и, несмотря на сопротивление, дважды поцеловал ее. А еще чуть ранее двое других русских подрались и даже забрызгали кровью стены. В результате всего этого шлюз между модулями был закрыт, японец решил уйти, а Лапьер доложила о произошедшем в ИМБП и Канадское космическое агентство. По ее мнению, психологи ИМБП не оказали ей должной поддержки и даже наоборот, сказали, что она просто слишком близко принимает все к сердцу. Несмотря на подписанный договор о неразглашении и желание стать астронавтом, Лапьер рассказала прессе обо всем случившемся. Как выразился психолог ИМБП Валерий Гущин, она «переполоскала все свое грязное белье на публике». Но к тому времени, когда я познакомилась с Лапьер, она уже устала, как говорится, «полоскать белье» и просто подтвердила основные факты, а затем направила меня к командиру экипажа Норберту Крафту. Крафт успел побывать по обе стороны экрана скрытой камеры: как консультант по эксперименту с изоляцией в JAKA и как участник эксперимента МПМККС. По его словам, он добровольно принимал участие в исследовании, не горя особым желанием узнать, каково это — быть под наблюдением, хотя и не без доли здорового любопытства. Как указано в его биографии, Крафту нравится танцевать вальс, нырять с аквалангом, готовить вишневый пирог и работать в японском саду камней. Он с радостью приехал поговорить ко мне в Окленд из Маунтин-Вью, сказав, что «это нечто новенькое».

Версия событий Крафта несколько отличалась от газетной. По его мнению, Лапьер была жертвой не столько насилия, сколько гендерной дискриминации. Перефразировав Гущина, можно сказать, что русские мужчины никогда не видят в женщине равную себе, даже если эта женщина астронавт. По заметкам советского, а затем и российского историка Петра Песавенто, коллеги критиковали поведение американского астронавта Хелен Шарман за чрезмерно официальные манеры, то есть за то, что она не флиртовала с другими членами экипажа на станции «Мир». В течение несколько десятилетий после того, как в 1963 году Валентина Терешкова получила титул «первой женщины-космонавтки», только две женщины вышли в космос. Одной из них, Светлане Савицкой, при выходе через шлюз передали передник в цветочек.

Сотрудники ИМБП никогда не принимали Лапьер всерьез: ни как ученого, поскольку она была женщиной, ни как помощника — мешал языковой барьер. Лапьер плохо говорила по-русски, а сотрудники наземного центра управления с трудом объяснялись по-английски. [5]Из всего экипажа «русского» модуля только командир достаточно неплохо владел английским языком. Он был довольно мил с Лапьер, и Крафту казалось, что та старалась использовать это для того, чтобы добиться уважения со стороны русских коллег. По словам Крафта, она была очень дружелюбна, но вела себя не так, как это делают русские женщины: садилась к нему на колени, целовала в щеку. Но, как сказал Крафт, «она даже не замечала, что ее действия истолковываются неверно».

Кроме того, Лапьер совсем необоснованно винила себя в уходе участника из Японии. Говорили, что Масатака Умеда заступился за Лапьер, хотя, по словам Крафта, Умеда закрыл шлюз просто потому, что ему надоело, что русские постоянно смотрели порнофильмы, и он только искал предлога.

Думаю, я бы тоже искала. Кроме сильного стресса из-за ограниченного пространства, расстройства сна, языковых и культурных пропастей, отсутствия частной жизни, людей изводят еще какими-то утонченными пытками. В душе живут тараканы, а воды нет. На ужин неизменная каша. «В полу водились мыши, а все трубы были покрыты плесенью», — пишет Крафт в e-mail и прилагает к письму шесть фотографий. Одна из них даже подписана: «Вши». Крафта вши не слишком беспокоили («Это что-то новенькое»), русские же спокойно вычесывали свои головы. Лапьер пришлось справляться не только со стрессом от вшей, но и с реакцией сотрудников ИМБП на это. Они сказали, что вши прибыли с посылкой для Джуди из Канады.

Всем продюсерам реалити-шоу хорошо известно правило: для того чтобы разжечь угасающее пламя интереса, нужно добавить капельку алкоголя. На пленке видно только одну бутылку шампанского, которую предоставил ИМБП по случаю преддверия нового тысячелетия. В действительности же бутылок было гораздо больше, и не только с шампанским, но и с водкой, и с коньяком. Крафт пояснил, что за деньги можно было достать все. Ну а если вы хотите, чтобы русские добровольцы хорошо сделали работу, не забудьте положить в коробку с материалами водку и салями.

Очевидно, таков был принцип работы советских и российских космических лабораторий. Джерри Линенджер, астронавт, трудившийся на станции «Мир», вспоминал в своих мемуарах, как он был удивлен, найдя бутылку коньяка в одном рукаве своего скафандра и бутылку виски в другом. (Линенджер был слишком уж правильным на людях, мол, «я безоговорочно следую политике НАСА о запрете на употребление алкоголя во время службы».) «Если полет русского экипажа длится достаточно долго, лучше спрятать подальше свои дезинфицирующие средства, — говорит Крафт. И добавляет: — Когда я был в России, один из космонавтов, пожелавший остаться неизвестным, показал мне сделанную в космосе фотографию. На ней два космонавта потягивают коньяк из пятилитровой канистры, словно подростки, пьющие пиво из одной бутылки».

Хотя весь этот скандал и доставил немало хлопот космическим агентствам, исследователи получили, как отметил психолог JAXA Нацуико Инои, «просто бесценный материал». В конечном счете это было исследование на способность к продуктивному межкультурному взаимодействию. «Этот инцидент, — писал мне Инои, — оказался для нас очень полезным при формировании и тренировке следующих команд». У членов экипажа должно быть много общего. Необходимо убедиться, что существует по крайней мере один язык, которым владеют все члены экипажа на достаточном для коммуникации уровне. Нужно проверить, насколько хорошо они работают как команда. Затем выбрать людей с хорошим чувством юмора. Ознакомить каждого астронавта с особенностями этикета и культуры других членов экипажа. Кто-то должен был, к примеру, предупредить Лапьер, что это «совсем ничего не значит» (по словам Гущина), если русский мужчина поцелует женщину на новогодней вечеринке, а если хотите его остановить, то просто дайте ему пощечину, ведь «нет» значит для него «возможно». Ну а если русские парни разбивают друг другу носы в кровь, это всего лишь «дружеская потасовка». (Крафт подтвердил этот занимательный факт: «Именно так они решают конфликты. По крайней мере, так было на „Мире“».)

Не важно, насколько сильно вы стараетесь предупредить межкультурное столкновение — все предугадать нельзя. Ральф Харви, куратор удаленных групп по наблюдению за метеоритами в Антарктиде, рассказал как-то мне об одном испанце, работавшем в его команде. У этого испанца была привычка выдергивать из головы волосы и держать их над огнем в лагерной печи. Он объяснял это тем, что в Испании парикмахеры сжигают обрезанные волосы, и ему просто нравится этот запах. Неделю это еще казалось забавным, но потом начались ссоры. И сегодня в анкете участника стоит вопрос: «Нравится ли вам поджигать свои волосы?»

По мнению Крафта, безусловно положительным моментом освещения конфликта с МПМККС стала четкая картина отношений, которые складываются между мужчинами и женщинами, запертыми вместе в закрытом пространстве. Он не согласен с позицией космических агентств, рисующих портрет астронавта-супергероя как человека без гормонов и без чувств. Это опять возвращает нас к страху огласки и сокращению финансирования. Все дело в том, что инвестор, вложивший деньги в проект, в ходе которого выявляются некоторые психологические проблемы, вряд ли будет тратить деньги на поиск их решения. «Они поверят в то, что астронавты тоже люди, только когда один из них пройдет по Штатам в памперсах», [6] — добавляет Крафт. (Через два дня после позорного скандала между астронавтом Лайзой Новак и ее соперницей в частной жизни Колин Шипман НАСА распорядилось пересмотреть данные о ее психологическом состоянии и годности к полетам.)

Хуже того, астронавты сами стараются скрывать, что их что-то беспокоит, из-за страха, что им запретят летать. Во время полета любой астронавт может обратиться к психологу, но делает это очень неохотно. «Каждая такая беседа заносится в летную книгу астронавта, — пояснил мне космонавт Александр Лавейкин, — поэтому мы избегаем такой помощи». Имена Лавейкина и его коллеги Юрия Романенко упоминались в журнале «Квест» в статье Петра Песавенто о психологическом воздействии космических полетов. Песавенто пишет, что Лавейкин вернулся со станции «Мир» раньше срока по причине «межличностных отношений и сердечной аритмии». (Я договорилась о встрече с Лавейкиным и Романенко на следующий же день.)

Все это очень опасно. Если кто-то достигает крайней границы дозволенного, необходимо, чтобы в центре управления полетами знали о сложившейся ситуации, ведь от этого зависят людские жизни. Этим, наверное, и объясняется то, почему такое большое количество психологических экспериментов посвящено вопросам выявления состояния стресса или депрессии у человека, не расположенного к разговору об имеющихся у него проблемах. Если тестируемые на «Марс-500» технологии дадут положительные результаты, то космические корабли и другие места работы, связанные с повышенным напряжением и уровнем опасности, как, например, башни управления воздушным движением, будут снабжены микрофонами и камерами, которые, в свою очередь, будут подключены к устройствам оптического и звукового наблюдения. Роботы смогут распознавать значимые изменения в выражении лица или речи и, возможно, помогут некоторым людям избежать кризиса.

Мешают изучению психологических проблем и связанные с ними предрассудки. Астронавты неохотно дают согласие на участие в психологических экспериментах, опасаясь, что в результате раскроется какая-нибудь неприглядная черта их характера. Когда я в последний раз разговаривала с Пэм Баскинс, психологом-консультантом НАСА, она собиралась начать эксперимент по сравнению различных снотворных препаратов и их дозировок. Астронавтов должны были будить посреди ночи, чтобы определить степень влияния лекарств на способность действовать в случае полуночной тревоги. Мне это показалось довольно забавным, и я спросила, можно ли мне тоже посмотреть. «Ни в коем случае! — воскликнула Баскинс. — Я потратила год на то, чтобы уговорить их».

 

Космическая станция — это огромное уродливое строение, созданное, наверное, каким-то сумасшедшим. Но жилая часть центрального модуля станции «Мир», где космонавты Александр Лавейкин и Юрий Романенко провели бок о бок шесть месяцев, больше походит на салон мягкого автобуса. Спальные кабины напоминают скорее телефонные будки, нежели нормальные комнаты. Там даже дверей нет. Мы с моей переводчицей Леной находимся сейчас в копии того самого модуля в Московском мемориальном музее космонавтики. Рядом с нами стоит Лавейкин. Теперь он управляет этим музеем. Юрий Романенко скоро тоже должен подойти. Я подумала, что будет интересно поговорить с ними в обстановке, которая некогда чуть не свела их с ума.

Лавейкин не совсем похож на человека с того официального портрета, где он производит впечатление простого веселого парня. Он целует нам руки, как будто мы из королевской семьи. Он это делает не для того, чтобы порисоваться или пофлиртовать, а просто потому, что так воспитан. Выглядит он довольно обыкновенно: бежевые в полоску брюки, легкий запах одеколона и летние кремовые ботинки, какие то и дело попадались на мужчинах вокруг меня в метро.

Лавейкин машет рукой стройному загорелому мужчине в джинсах и солнечных очках, висящих в V-образном вырезе его футболки. Это Романенко. Он, конечно, любезный мужчина, но руки целовать не привык. От сильного курения у него слегка охрипший голос. Мужчины обнимаются. Я считаю про себя секунды: раз ромашка, два ромашка, три. Что бы ни произошло между ними раньше, это уже в прошлом.

Сидя внутри этой модели отсека, легко можно представить, как такая крошечная комнатка за немаленький промежуток времени смогла настроить двух мужчин друг против друга. Романенко отмечает, что для того, чтобы почувствовать себя в западне, закрытое помещение совсем не обязательно. «Сибирь очень, очень большая, но охотники, отправляясь в тайгу на полгода, стараются обойтись собственным силами, полагаясь разве что только на собаку. — Романенко садится в некогда привычное ему кресло у пульта управления, без спинки и с подставкой для ног. (Позднее на космических станциях перестали устанавливать кресла, поскольку сидеть в невесомости все равно невозможно.) — Если вас будет двое или трое, конфликт почти неизбежен». «И к тому же под конец собаку можно съесть», — ухмыляется Лавейкин.

Для описания отношений между заточенными на срок более 6 недель вместе людьми психологи придумали специальный термин — «иррациональный антагонизм». В одном из выпусков журнала «Аэрокосмическая медицина» за 1961 год был приведен интересный пример из дневника французского антрополога, который провел четыре месяца в Арктике с торговцем мехом с Гудзонского залива. Вот что там было написано:

«Гибсон мне понравился сразу… Это был человек самообладания и порядка, он относился к жизни спокойно и по-философски.

Но с приближением зимы мы могли все реже и реже выходить наружу, пока не оказались совсем запертыми в этой ловушке. Внутри меня все чаще случались вспышки гнева, и все… чем я некогда так восхищался в моем спутнике, начинало меня раздражать. И вот настал момент, когда я уже не мог выдерживать взгляд этого неизменно доброго по отношению ко мне человека. В его спокойствии я видел только лень, философская невозмутимость стала казаться мне простой бесчувственностью, а педантичная организованность его дня отдавала маниакальной мужественностью предков. Мне казалось, что я действительно мог однажды убить его».

Точно так же адмирал Ричард Бёрд предпочитал в одиночку проводить свои длинные зимние наблюдения в Антарктиде в опаснейших условиях 24-часовой темноты. В моменты, когда собственные мысли выходят из-под контроля, некогда дорогое кажется бессмысленным, и все, что ни делаешь — задуваешь лампу или просто снимаешь сапоги, — раздражает с ужасной силой, лучше быть одному, чем гадать, что в этот самый момент делается в голове твоего напарника.

Окружающие люди — это лишь один источник психологических проблем, возникающих в космосе. Об этом хорошо сказал Норберт Крафт. Когда я спросила его, как он думает, профессия астронавта — лучшая или худшая в мире, он ответил: «Вы не высыпаетесь, задания должны выполнять неизменно прекрасно, или вас лишат возможности летать; за одним заданием сразу же следует другое; туалет воняет, а в ушах постоянно стоит шум; вы не можете открыть окно, побыть с семьей, не можете расслабиться, и платят вам совсем немного. Разве есть работа хуже этой?»

По словам Лавейкина, ограничения на «Мире» в 1987 году оказались куда серьезнее, нежели он ожидал: «Это тяжелая, грязная работа. Всегда очень шумно и жарко». Его тошнило больше недели, а таблеток, чтобы помочь ему, не было. Лавейкин вспоминает, как уже через пару дней после начала полета, не выдержав, сказал своему командиру: «И мы должны оставаться здесь целых полгода?» На что Романенко ответил: «Саша, люди в тюрьмах по десять лет сидят».

Подводя итог, можно сказать, что космос — это депрессивная, равнодушная ко всему обстановка, а ты в ней как в ловушке. И если находишься в этой ловушке достаточно долго, фрустрация превращается в гнев, а гнев ищет выхода и жертвы. У астронавта выбор небольшой — другие члены экипажа, сотрудники центра управления полетом или же он сам. Ты стараешься не изливать свой гнев на коллег, чтобы не усугублять ситуацию. Ты даже не можешь просто хлопнуть дверью или умчаться на машине куда подальше. Тебя затягивает все сильнее и сильнее. «Кроме того, — поясняет Джим Ловелл, который провел две недели бок о бок с Фрэнком Борманом на „Джемини-7“, — ты понимаешь, что все очень серьезно, и ты зависишь от других членов команды, их жизней, так что стараешься не восстанавливать других против себя».

Лавейкин и Романенко полагают, что разногласий им удалось избежать главным образом благодаря разнице в возрасте и звании. «Юрий был старше и имел уже кое-какой опыт в полетах, — говорит Лавейкин. — Так что он был безусловным лидером с психологической точки зрения, а я следовал за ним, и меня это устраивало. Вот поэтому наш полет проходил достаточно спокойно».

В это сложно поверить, и я спрашиваю: «Неужели вы ни разу не выходили из себя?»

«Конечно, бывало, — отвечает Романенко. — Но виноваты в этом в основном были сотрудники центра управления полетом». Романенко выбирает вариант номер два. Срывать свою злость на сотрудниках центра управления полетом — старая традиция астронавтов, известная в психологии как «переключение». По утверждению космического психиатра Ника Кейноса (Калифорнийский университет, Сан-Франциско), примерно на шестой неделе полета астронавт начинает отдаляться от своих товарищей по команде, искать «свое» место и переключать свой гнев с непосредственных коллег на сотрудников центра управления.

Джим Ловелл, по всей видимости, выбрал своей жертвой диетолога: «Замечание доктору Ченсу, — записано в центре управления. — Кажется, будто я попал в снежную бурю, и у меня нет ничего, кроме крошек от сэндвича с говядиной. И это за 300 долларов! Думаю, можно было придумать что-нибудь получше». А через семь часов следующая запись: «Еще одно сообщение доктору Ченсу: цыпленок с овощами, серийный номер FC680, отверстие почти совсем запечатано. Выдавить невозможно… Продолжая предыдущее обращение к доктору Ченсу: только что удалось распечатать тюбик; теперь осталось только отмыть иллюминатор от цыпленка и овощей».

А ведь Ловелл провел в космосе только две недели. Интересно, есть ли какая-нибудь связь между размером помещения и силой раздражения. Кейнас говорит, что не припоминает каких-либо исследований по этому вопросу, но в целом может подтвердить, что такая связь существует.

Пожалуй, именно «переключением» можно объяснить тот факт, что Джудит Лапьер больше злилась на ИМБП и Канадское космическое агентство, нежели на русского командира, чьи действия и привели к межкультурному столкновению и естественной ситуации «мальчик-девочка». Хотя не исключено, что сотрудники ИМБП действительно вели себя не лучшим образом.

Романенко все еще не может спокойно вспоминать то время: «Люди, готовящие для нас задания, понятия не имеют, что такое жизнь на борту. Тебе говорят бежать к пульту управления, а потом кто-то приказывает переключиться на что-то другое. Но они не понимают там, что я не могу быть в двух местах одновременно». (Именно поэтому космические агентства стараются использовать настоящих астронавтов в качестве «переговорщиков».) В истории советских космических станций Роберта Зиммермана написано, что под конец полета (уже после того как Лавейкин покинул станцию) «Романенко становился настолько вспыльчив в разговорах с центром управления, что переговоры с Землей всегда вел какой-нибудь другой член экипажа».

Александр Лавейкин выбрал вариант номер три — обратил весь гнев на самого себя. И в результате — депрессия. Позднее, после ухода Романенко, Лавейкин признался, что были моменты, когда он даже подумывал о самоубийстве: «Хотел повеситься. Но ведь это в невесомости невозможно».

Романенко видит наперед все трудности путешествия на Марс. «Целых пятьсот дней», — говорит он с нескрываемым ужасом. После приземления Лавейкина Романенко провел на корабле еще четыре месяца. Зиммерман пишет, что состояние Романенко стало намного нестабильнее, и работать с ним было все труднее, мол, он все время «писал поэмы и песни» и делал физические упражнения — и только. Я прошу Лену узнать у Юрия об этой фазе его жизни и говорю, что мне очень хотелось бы услышать какую-нибудь из написанных им в космосе песен.

«Хотите, чтобы мы спели? — смеется Романенко своим прерывистым смехом. — Ну, тогда нам нужно пятьдесят грамм виски!» Я извинилась, сказав, что с собой не захватила.

«Ничего, — говорит Лавейкин. — У меня есть. В кабинете». Еще только 11 утра, но я не могу отказаться.

Лавейкин проводит нас по музею, рассказывая при этом о его экспонатах. На каждом экране изображен какой-нибудь гигант советской космонавтики. Чуть ранее в тот же день я ходила в Московский Политехнический музей и обратила внимание, что секции там организованы по такому же, как и здесь, принципу — не таксономия и не биологический подход лежали в их основе, а вещи: дневники экспедиций, ценные экземпляры, почетные награды. Ракетных инженеров представляли их ручки, фляжки, очки и наручные часы.

Зайдя в кабинет, Лавейкин решает поискать в компьютере запись песни, созданной Романенко на борту станции «Мир». На столе практически ничего нет, а на его передней части выдается некое подобие трапа. Лавейкин встает, чтобы открыть мини-бар, достает оттуда бутылку виски «Грант» и четыре хрустальных стакана и ставит их на эту выступающую часть стола. Настоящий бар! В России, оказывается, можно купить стол прямо со встроенной барной стойкой.

Лавейкин поднимает стакан: «За, — он пытается подобрать подходящее слово. — За приятную психологическую обстановку!»

Мы чокаемся и выпиваем содержимое до дна. Лавейкин снова наполняет стаканы. Играет песня Романенко, и Лена переводит: «Прости Земля, мы говорим тебе „прощай“, наш корабль стремится ввысь. Но придет время, и мы окунемся в синь рассвета, подобно утренней звезде». Сидя на стуле, я пританцовываю под легко запоминающийся поп-мотив, пока не замечаю, что Лена погрустнела: «Я поцелую землю, я обниму друзей». В конце песни Лена вытирает слезы со своего лица.

Люди даже не могут себе представить, насколько сильно они будут скучать по природе, пока на самом деле не лишатся ее. Я как-то читала о членах экипажа одной подводной лодки, которые буквально поселились в гидроакустической рубке. Там они слушали песни китов и стрекот креветок. Капитан субмарины распределил между командой время «перископной привилегии» — возможности наблюдать за облаками, птицами и сушей, как бы напоминая себе о том, что мир природы все еще существует. [7]А однажды я познакомилась с человеком, который рассказал мне, как он и его друзья после зимы в Антарктиде приземлились в Новой Зеландии, в Крайстчерче, и несколько дней не могли отвести благоговейного взгляда от цветов и деревьев. А потом один из них увидел женщину с детской коляской и закричал: «Ребенок!» И все побежали навстречу этой женщине, чтобы взглянуть на малютку, а женщина, испугавшись, быстро развернула коляску и поспешила в обратную сторону.

Космос — это настоящая безжизненная пустошь. Астронавты, которые никогда прежде не интересовались садоводством, проводят часы в экспериментальных теплицах. «Мы их очень любим», — говорил космонавт Владислав Волков о крошечных побегах льна, [8]которые были заперты вместе с космонавтами на первой советской космической станции «Салют». Работая на орбите, можно, по крайней мере, выглянуть в окно и увидеть жизнь где-то внизу. В полете же на Марс, как только Земля исчезнет из поля зрения, за окном смотреть окажется не на что. «Космонавты будут буквально купаться в постоянном солнечном свете, так что они не увидят даже звезд, — поясняет астронавт Энди Томас. — Все, что их будет окружать, — это сплошная тьма».

Люди не созданы для космоса. Мы целиком и полностью адаптированы к жизни на Земле. Невесомость притягивает нас своей новизной, но те, кто ее достигает, очень скоро начинают мечтать о ходьбе. Как-то Лавейкин сказал нам: «Только в космосе понимаешь всю невероятную прелесть возможности ходить. Ходить по Земле».

А Романенко скучал по запаху Земли. «Вы можете себя представить замкнутыми в машине хотя бы только на неделю? Все начинает пахнуть металлом, краской и резиной. Когда девушки писали нам письма, они сбрызгивали их французскими духами. И мы обожали те письма. Даже верили, что если понюхать письмо от девушки перед тем, как ложиться спать, то непременно увидишь хорошие сны». Романенко выпивает свой виски и просит извинить. На прощание он вновь обнимает Лавейкина и пожимает нам руки.

Я пытаюсь представить, как сотрудники НАСА наполняют грузовой корабль мешками любовных писем. Лавейкин говорит, что это правда и девушки со всего Советского Союза писали космонавтам письма.

«За девушек!» — восклицаю я, и стаканы вновь поднимаются.

«Женщин действительно не хватает, — говорит Лавейкин. В отсутствие Романенко он куда откровеннее. — Вместо этого ты видишь только эротические сны. И так на протяжении всего полета. Мы как-то даже обсуждали с ИМБП, нельзя ли нам взять на борт что-нибудь из секс-шопа».

Я поворачиваюсь к Лене. Что это значит? «Искусственную вагину?»

Лена уточняет: «Имитатор».

Лавейкин на всякий случай повторяет по-английски: «Резиновую женщину». Надувную куклу. Наземное управление, правда, отклонило такую идею. «Они сказали, что если мы собираемся этим заниматься, то это должно быть отражено в нашем расписании».

«У нас даже есть одна шутка. Вы ведь знаете, что мы получаем всю еду в тюбиках?» Да, я знаю. В магазине сувениров при музее можно даже купить такой тюбик с борщом. «Есть белые и черные тюбики. На белых написано „Блондинка“, а на черных — „Брюнетка“. Но, пожалуйста, не подумайте, что в космосе все только и делают, что думают о сексе. Это будет стоять в списке проблем где-то во-от здесь, — он проводит пальцем по воздуху сверху вниз и останавливается на уровне колена. — Это, скорее, как приятное приложение к списку. Но вы правы, 500 дней полета поднимут этот пункт гораздо выше». Он твердо верит, что экипаж «Марса-500» должен состоять из пар, чтобы снижать уровень напряжения, которое неизбежно в таком длинном полете. Норберт Крафт говорил о том, что НАСА рассматривала возможность отправить в космос супругов, но, когда спросили его мнение, он высказался против такой идеи и объяснил это тем, что в такой ситуации перед астронавтом может стать выбор: подвергнуть риску супругу или супруга или же рисковать исследованиями. А астронавт Эндрю Томас, супруга которого Шеннон Уолкер тоже является астронавтом, сообщил мне еще одну причину, по которой НАСА отказалось от идеи с женатыми парами: в случае крушения или взрыва они не хотят, чтобы какая-нибудь семья страдала от двойной потери, особенно если в этой семье есть дети.

Лавейкин выслушал меня, а затем добавил: «Совсем не обязательно, чтобы они были женаты».

«Да, это ведь совсем другое дело, — говорит Лена. — Вы вернетесь на Землю, и ваша жена должна будет понять, что там была другая ситуация, другие правила, другой вы».

Лавейкин смеется: «Моя жена — очень мудрая женщина. Она поймет и скажет, мол, ты ведь и на Земле не святоша, чего же ожидать от тебя в космосе?»

Думаю, с этим Крафт бы согласился. Он говорит, что поддерживает идею об отправке на Марс немоногамные пары — не важно, геев или людей с традиционной ориентацией. «[Космические агентства] стараются быть достаточно либеральными в своем отношении к сексуальной ориентации астронавтов», — отмечает он. Эндрю Томас полагает, что во время полета на Марс может произойти что-то похожее на происходящее во время экспедиций в Антарктиде: «Очень часто участники таких экспедиций разбиваются на пары и вступают в отношения сексуального характера, которые длятся в течение всей экспедиции. Они это делают для того, чтобы найти некоторую „точку опоры“, поддержку, что поможет им пройти сквозь все трудности и лишения. Но с окончанием работы экспедиции все отношения заканчиваются».

На протяжении семнадцати лет в Антарктиде работали только мужчины. С женщинами, прошу прощения, ассоциировали только проблемы: рассеянное мужское внимание, распущенность и ревность. Так было вплоть до 1974 года, когда в составе зимней экспедиции станции «Мак-Мёрдо» наконец-то появились женщины. Одна из них, правда, была 50-летней незамужней биологиней, изображенной на фотографии с золотым крестиком поверх гольфа, а другая — монахиней.

Сегодня около трети американских исследователей на Антарктиде — женщины. Они очень работоспособны и эмоционально стабильны. Смешанные группы, как говорит Ральф Харви, — это золотая середина. В таких группах меньше драк и грубых шуток и «никто не надрывает спину слишком тяжелыми коробками». Норберт Крафт рассказывает мне об одном исследовании, в котором принимали участие группы, состоящие только из мужчин, исключительно женские группы и смешанные. Последние проявили себя лучше всех. Ну а хуже всех выступили чисто женские команды. «Нельзя же только и делать, что болтать», — говорит, расхрабрившись, Крафт.

«Вы можете себе представить, что случится с шестью мужчинами по дороге на Марс?» — продолжает Лавейкин.

«Знаю», — говорю я, хотя не уверена, что нам нарисовалась одна и та же картина.

«Посмотрите на заключенных в тюрьме. И на подводных лодках, и геологов на задании», — говорит Лавейкин.

Я решаю спросить потом Ральфа Харви, что он думает обо всем этом. Лавейкин говорит, что не может вспомнить, чтобы ему доводилось слышать об «однополой любви» между русскими космонавтами. [9]В конечном счете, на Марс можно отправить, как в шутку предложил астронавт «Аполлона» Майкл Коллинз, группу евнухов.

В первой космической изоляционной камере содержался лишь один человек. Психиатры «Меркурия» и «Востока» не думали о межличностных отношениях членов экипажа, ведь полеты длились пару часов или дней и астронавты летали в одиночку.

О чем психиатры действительно волновались, так это о космосе как таковом. Что может произойти с человеком в полнейшей тишине и непроглядной тьме бесконечного вакуума? Чтобы выяснить это, они попытались создать некоторое подобие космоса здесь, на Земле. Ученые Воздушно-медицинской исследовательской лаборатории на военно-воздушной базе «Райт-Паттерсон» поместили человека в звуконепроницаемую морозильную камеру размером 2 на 3 метра, поставили туда раскладушку и эмалированный горшок, положили немного еды и выключили свет. Вскоре трехчасовое заточение в этой изоляционной камере стало одним из квалификационных тестов для астронавтов «Меркурия». Один из кандидатов, Рут Николс, назвала это самым сложным испытанием из всех. По ее словам, некоторые мужчины-пилоты выходили из себя уже через пару часов.

Полковник Дэн Фалгэм был ответственным за эксперименты на авиабазе «Райт-Паттерсон», и он не помнит случаев, чтобы кто-то из кандидатов буянил или просто прерывал испытание. Насколько он помнит, все они просто спали.

Но скоро ученые поняли, что чувственная депривация не отражает всей реальной ситуации. В космосе, конечно, темно, но на корабле света достаточно, а радиосвязью можно будет пользоваться большую часть времени. Куда более серьезными заботами были клаустрофобия и чувство одиночества, особенно при длительных полетах. Именно поэтому в 1958 году летчик Дональд Фаррэлл совершил «полет» на Луну в одноместной кабине имитатора космического корабля в Школе авиационной медицин авиабазы «Брукс», штат Техас. В журнале «Таймс» вышла статья, в которой было сказано о дневнике Фаррелла, к сожалению давно утерянном, как о полном непристойных слов и выражений. Хотя в интервью Фаррелл говорил только о том, что скучал по сигаретам и забытой расческе. Но мне почему-то кажется, что самым большим испытанием для Фаррелла были сентиментальные песенки о любви, постоянно звучавшие в имитаторе.

Оглядываясь назад, можно сказать, что было глупо полагать, будто большой холодильник сможет заменить настоящий опыт астронавта. А для того чтобы узнать, что произойдет с человеком в космосе, может, нужно было просто его туда отправить?



Приходько Валентин Иванович , Copyright © 2010-2016 г. E-mail: adm-site-val@rambler.ru , Украина .
Перепечатка материалов автора с обязательной ссылкой на авторство и сайт - ПРИВЕТСТВУЕТСЯ !.